Революция 1848 г. и отклики на неё в России. усиление реакционного курса — история России

Революция 1848 г

Революция 1848 г. и отклики на неё в России. Усиление реакционного курса

В те годы, когда на Западе разразилась революция, кризис феодально-крепостнического строя в России достиг уже значительной остроты; он проявлялся и в повсеместных волнениях крестьянства, и в борьбе угнетённых народностей, и в революционном движении интеллигенции.

Разложение старой, отживающей системы усугубилось в 1848 г. тяжёлыми массовыми бедствиями: исключительный по силе неурожай поразил десятки губерний, эпидемия холеры свирепствовала почти по всей Европейской России, опустошительные пожары испепелили множество сёл и городов.

Чувства недовольства и затаённого протеста охватили массы населения.

Петербургская полиция подслушивала среди городского населения немало критических замечаний о правительстве. По отчёту III отделения, в 1848 г. «примеры неповиновения крестьян их владельцам значительно увеличились против прежних лет». Всё сильнее распространялись среди крестьянства слухи о скором наступлении «вольности».

Особенно волновались пограничные губернии, куда быстрее доходили известия о европейских революционных событиях. В Прибалтийском крае, в Литве и на Юго-Западной Украине ждали поголовного избиения помещиков. В некоторых пунктах распространялись печатные и рукописные воззвания с призывами к восстанию и свержению самодержавия.

Ш отделение приписывало эти воззвания революционным полякам. Действительно, настроение в Польше было осо-Гжнно возбуждённым: за один 1848 г. здесь было раскрыто три революционных заговора, захвачено немало заготовленного оружия, найдено много революционных прокламаций, эмигрировало за границу более полутора тысяч человек.

Революционные события 1848 г. содействовали ускоренному развитию и созреванию революционной идеологии в России, где углублялся кризис феодально-крепостнического строя. Особенно повлияло на размежевание общественных течений вос­стание парижского пролетариата в июньские дни 1848 г. «Все вопросы переставились громадными событиями 1848 года»,— писал Герцен.

Некоторые представители русского революционного движения были свидетелями и участниками европейских событий. А. И.

Герцен, уехавший за границу, сочувственно наблюдал революционную борьбу сначала в Италии, потом во Франции. М. А. Бакунин, уехавший за границу ещё ранее, в 1840 г.

принимал непосредственное участие в национально-освободительном движении славян и вооружённых восстаниях в Праге и Дрездене.

Во всех слоях общества слышались взволнованные разговоры о заграничных событиях. Крепостники были охвачены тревогой в ожидании возможного крестьянского восстания. Славянофилы, ненавидевшие революцию и боявшиеся её, видели в начавшейся революционной борьбе проявление разлагающих начал буржуазной цивилизации, приведших Запад к «бездне».

Для позиции буржуазных либералов были характерны настроения молодого Б. Н. Чичерина, впоследствии одного из -крупных вожаков российского либерализма.

Сначала Чичерин — тогда ещё студент Московского университета — с восторгом встретил известие о февральской революции во Франции. Но июньские дни 1848 г.

прозвучали для него «громовым ударом»: в парижских рабочих, начавших вооружённую борьбу с буржуазией, он увидел «разнузданную толпу», выступившую «без всякого повода и без всякого смысла».

По словам Чичерина, он сразу разочаровался и «в жизненной силе демократии» и «в теоретическом значении социализма». Чичерин резко отмежевался от социализма, объявив его «бредом горячих умов, а ещё чаще шарлатанством демагогов». Чичерин стал врагом революции, ненавистником всякого революционного демократического движения.

У прежних друзей декабристов революционные события на Западе разбудили революционные настроения. Под непосредственным впечатлением революции 1848 г. П. Я. Чаадаев написал воззвание к русскому народу, посвященное европейским переворотам.

В этой прокламации он спрашивал «братьев горемычных, людей русских»: «Дошёл ли до вас слух из земель далёких, что братья ваши, разных племён, на своих царей-государей поднялись все, восстали все до одного человека! Не хотим, говорят, своих царей-государей, не хотим их слушаться.

Долго они нас угнетали, порабощали, часто горькую чашу испивать заставляли. » Листовка Чаадаева осталась неизвестной современникам, но она показывала его искреннее сочувствие идеям революции и республики.

Чаадаев решительно осуждал имущественное неравенство, но всё же оставался во власти своего прежнего, религиозного мировоззрения.

В стране усиливался процесс идейного размежевания общественных течений. Соглашательские либерально-буржуазные группировки резче отмежёвывались от демократических. Заметны были процессы консолидации в революционном лагере: общество Петрашевского накануне разгрома стянуло к себе новых сторонников, усиленно разрабатывало планы практической деятельности, проповедовало идеологию социализма.

Борьба Николая I с европейской революцией соединялась с усилением внутреннего реакционного курса. В марте 1848 г. Николай принял у себя депутацию петербургского дворянства и обратился к ней с программной речью.

Он заявил, что главная гарантия «спокойствия» и «порядка» заключается в тесном единении дворянского сословия и императорской власти.

Он с негодованием отверг приписывавшиеся ему «нелепые и безрассудные мысли и намерения» об освобождении крестьян и объявил дворянское крепостническое землевладение «вещью святою» и неприкосновенной.

Чрезвычайные меры были приняты сейчас же после получения известий о февральской революции: пограничные районы были наводнены Еойсками ; в Польше отобрано было всё разрешённое оружие, не исключая длинных ножей; усилены были меры наблюдения за частными разговорами и письмами; все русские подданные были вытребованы из-за границы; запрещался въезд всех французов, а некоторое время спустя вообще всех иностранцев; учреждён был особый комитет под председательством реакционера-крепостника Меншикова для пересмотра всех журналов и проверки деятельности цензуры.

Как и раньше, особенное внимание Николай обращал на основные проводники революционного влияния — печать и школу.

На основании заключений Меншикова были сделаны строжайшие внушения редакторам передовых журналов—«Современника» и «Отечественных записок» Было запрещено печатать подробности о европейских событиях и продавать портреты революционных деятелей, отменялось право научных учреждений свободно выписывать заграничную литературу, введена была усиленная цензура для просмотра ввозимых иностранных книг. Наконец, для борьбы с вредным «духом и направлением» выходящей литературы 2 апреля 1848 г. был учреждён секретный комитет по делам печати под председательством крайнего реакционера Д П. Бутурлина; комитет наделялся самыми широкими полномочиями. Малейший намёк на критику существующего порядка рассматривался как преступление и вызывал суровые кары.

В 1848 г. был выслан в Вятку сатирик М. Е. Салтыков-Щедрин за свои первые повести — «Противоречия» и «Запутанное дело». В 1852 г. И. С Тургенев за свою статью о Гоголе был арестован, а затем выслан из столицы в деревню. В 1852 г. было запрещено печатать свои произведения славянофилам К. С.

Аксакову, А С. Хомякову и Ю. Ф. Самарину Усердные цензоры начали вычёркивать из учебников всеобщей истории имена греческих и римских деятелей на том основании, что они — республиканцы, один из цензоров исключил из всеобщей истории Мухаммеда, ссылаясь на то, что он был «основатель ложной религии».

Николаю I казались недостаточными прежние меры по отношению к университетам. Распространились упорные слухи, что все университеты будут ликвидированы. Министр народного просвещения Уваров попробовал встать на их защиту: по его инициативе была опубликована раболепная статья профессора Давыдова, доказывавшая «безвредность» и «даже» пользу высшего образования.

За это непрошенное вмешательство Уваров получил высочайший выговор, а через некоторое время был уволен, уступив своё место злейшему реакционеру князю Ширинскому-Шихматову. Возродились худшие времена Магницкого и Рунича. Новый министр требовал, «чтобы впредь все положения науки были основаны не на умствованиях, а на религиозных истинах в связи с богословием».

Было приостановлено преподавание философии и государственного права, логику и психологию должны были преподавать профессора богословия. По высочайшему повелению количество свое­коштных студентов в каждом университете, не считая медицинского и богословского факультетов, было ограничено 300 человек. Реакция свирепствовала во всех областях общественной жизни.

Рекомендуем ознакомится: http://histerl.ru

Источник: http://worldunique.ru/punkt-1/istoriya-stran/31818-revolyutsiya-1848-g

Социологи и революция 1848 года

Поиск Лекций

Когда я приступаю к поискам той действительной причины, которая вызывала падение правящих классов в разные века, разные эпохи, у разных народов, я отлично представляю себе такое-то событие, такого-то человека, такую-то случайную или внешнюю причину, но поверьте, что реальная, действительная причина, из-за которой люди теряли власть, состоит в том, что они стали недостойными обладать ею.

Алексис де Токвиль

Изучение позиций, которые занимали рассмотренные нами социологи в отношении революции 1848 г., представляет бо­лее чем формальный интерес.

Прежде всего революция 1848г.

, кратковременное суще­ствование Второй республики, государственный переворот Луи Наполеона Бонапарта последовательно знаменовали раз­рушение конституционной монархии в пользу республики, за­тем разрушение республики в пользу авторитарного режима; фоном всех событий оставалась угроза социалистической ре­волюции или неотвязная мысль о ней. В течение этого периода — с 1848по 1851г. — Друг за другом следовали временное господство временного правительства, в котором было силь­ным влияние социалистов, борьба между Учредительным со­бранием и населением Парижа, наконец, соперничество меж­ду Законодательным собранием (с монархическим большинст­вом), защищавшим республику, и президентом, избранным на основе всеобщего избирательного права, который стремился установить авторитарную империю.

Другими словами, в период между 1848и 1851 гг. Франция пережила политическую битву, сходную с полити­ческими битвами XX в. больше, чем любое другое событие из истории XIX в. Действительно, в период с 1848 по 1851 г.

можно было наблюдать трехстороннюю борьбу между теми, кого в XXв.

называли фашистами, более или менее либе­ральными демократами и социалистами (такую борьбу можно было видеть, например, в веймарской Германии между 1920 и 1933гг.).

Конечно, французские социалисты 1848г. не похожи на коммунистов XX в., бонапартисты 1850г. — не фашисты Муссолини, не национал-социалисты Гитлера. Но тем не менее

верно, что этот период политической истории Франции XIX в. уже выявляет основных действующих лиц и типичные сопер­ничества XX в.

Более того, Конт, Маркс и Токвиль комментировали, анали­зировали и критиковали этот сам по себе интересный период. Их суждения о тех событиях отражают особенности их учений. Эти социологи помогают нам осознать одновременно разнооб­разие ценностных суждений, различие систем анализа и значе­ние абстрактных теорий, разработанных данными авторами.

1. Огюст Конт и революция 1848 года

Случай с Огюстом Контом самый простой. Он с самого на­чала радовался разрушению представительных и либеральных институтов, которые, по его мнению, были связаны с деятель­ностью критического и анархиствующего метафизического ра­зума, а также со своеобразной эволюцией Великобритании.

Читайте также:  Московское государство в xiv веке - история России

Конт в своих юношеских работах сравнивает развитие по­литической ситуации во Франции и в Англии.

В Англии, думал он, аристократия сливалась с буржуазией и даже с простым народом, чтобы постепенно уменьшить влияние и власть мо­нархии. Политическая эволюция Франции была совершенно иной.

Здесь, наоборот, монархия сливалась с коммунами и с буржуазией, чтобы уменьшить влияние и власть аристократии.

Парламентский режим в Англии, по мнению Конта, не представлял собой ничего иного, кроме формы господства аристократии. Английский парламент был институтом, с по­мощью которого аристократия правила в Англии, так же как она правила в Венеции.

Следовательно, парламентаризм, по Конту, не политиче­ский институт универсального предназначения, а простая слу­чайность английской истории.

Требовать введения во Франции представительных институтов, импортированных с другого бе­рега Ла-Манша, — значит совершать грубую историческую ошибку, поскольку здесь отсутствуют важнейшие условия для парламентаризма.

Кроме того, это значит допускать и полити­ческую ошибку, чреватую пагубными последствиями, — а именно желать совместить парламент и монархию, — посколь­ку именно монархия, как высшее проявление прежнего режи­ма, была врагом Французской революции.

Словом, сочетание монархии и парламента, идеал Учреди­тельного собрания, представляется Конту невозможным, ибо зиждется на двух принципиальных ошибках, из которых одна касается характера представительных институтов вообще* а вторая — истории Франции. Сверх того Конт склоняется к

идее централизации, которая ему кажется закономерной для истории Франции. В этом отношении он заходит столь далеко, что считает различение законов и декретов напрасным ухищ­рением легистов-метафизиков.

В соответствии с такой интерпретацией истории он, стало быть, испытывает удовлетворение в связи с упразднением французского парламента в пользу того, что он называет вре­менной диктатурой, и приветствует действия Наполеона III, решительно покончившего с тем, что Маркс назовет парламен­тским кретинизмом1.

Фрагмент из «Курса позитивной философии» характеризует политическую и историческую точку зрения Конта на этот счет:

«Исходя из нашей исторической теории, в силу предшеству­ющего полного сосредоточения различных элементов прежне­го режима вокруг королевской власти, ясно, что основное уси­лие Французской революции, направленное на то, чтобы уйти безвозвратно от античной организации, должно было непре­менно принести к непосредственной борьбе народа с королев­ской властью, перевесом которой с конца второй современной фазы отличалась лишь такая система. Однако, хотя политиче­ское предназначение этой предварительной эпохи в действи­тельности оказалось вовсе не постепенной подготовкой устра­нения королевской власти (о чем вначале не могли помыслить и самые отважные новаторы), примечательно, что конституцион­ная метафизика страстно желала в то время, наоборот, нера­сторжимого союза монархического принципа с властью наро­да, как и подобного союза католического государственного уст­ройства с духовной эмансипацией. Поэтому непоследователь­ные спекуляции не заслуживали бы сегодня никакого философского внимания, если бы в них не следовало видеть первое непосредственное обнаружение общего заблуждения, которое еще, к сожалению, способствует полному сокрытию истинного характера современной реорганизации, сводя такое фундаментальное возрождение к тщетному всеобъемлющему подражанию переходному государственному устройству, свой­ственному Англии.

Такова в самом деле была политическая утопия главных вождей Учредительного собрания, и они, несомненно, добива­лись ее непосредственного осуществления; равным образом она несла в себе тогда радикальное противоречие с отличи­тельными тенденциями французского общества.

Таким образом, именно здесь естественное место непос­редственного применения нашей исторической теории, помо­гающей быстро оценить эту опасную иллюзию. Хотя сама по себе она была слишком примитивной, чтобы требовать какого-то специального анализа, серьезность ее последствий обязы-

вает меня сообщить читателям основы исследования, которое они смогут, впрочем, без труда спонтанно продолжить в русле объяснений, типичных для двух предыдущих глав.

Отсутствие какой бы то ни было здравой политической фи­лософии облегчает понимание того, какое эмпирическое ме­роприятие естественным образом предопределило это заблуж­дение, которое, конечно, не могло не стать в высшей степени неизбежным, поскольку оно смогло полностью прельстить ум даже великого Монтескье» (Cours de philosophie positive, t. VI, p. 1902).

Этот отрывок поднимает несколько важных вопросов: вер­но ли, что тогдашние условия во Франции исключали сохране­ние монархии? Прав ли Конт, полагая, что институт, связанный с определенной системой мышления, не может выжить в ус­ловиях иной системы мышления?

Конечно, позитивист прав, считая, что французская монар­хия была традиционно связана с католической интеллектуаль­ной и общественной системой, с феодальной и теологической системой, но либерал ответил бы, что созвучный определенной системе мышления институт может, трансформируясь, уцелеть и исполнять свои функции и в иной исторической системе.

Прав ли Конт, сводя институты британского образца к свое­образию правительства переходного периода? Прав ли он, рассматривая представительные институты как нерасторжимо связанные с господством торговой аристократии?

Руководствуясь этой общей теорией, наш выпускник Поли­технической школы без огорчения полагал, будто светский диктатор положит конец тщетному подражанию английским институтам и мнимому господству болтливых метафизиков из парламента.

В «Системе позитивной политики» он выразил удовлетворение по этому поводу и дошел даже до того, что написал во введении ко второму тому письмо к русскому ца­рю, где выразил надежду, что сего диктатора (которого он на­звал эмпириком) можно обучить позитивной философии и та­ким образом решительно способствовать фундаментальной ре­организации европейского общества.

Обращение к царю вызвало некоторое волнение среди по­зитивистов.

И в третьем томе тон Конта несколько изменился по причине временного заблуждения, которому поддался свет­ский диктатор (я хочу сказать — в связи с Крымской войной, ответственность за которую Конт, похоже, возложил на Рос­сию).

В самом деле, эпоха великих войн в историческом плане завершилась, и Конт поздравил светского диктатора Франции с тем, что тот с достоинством положил конец временному за­блуждению светского диктатора России.

Такой способ рассмотрения парламентских институтов — если я отважусь пользоваться языком Конта — объясняется исключительно особым характером великого учителя позити­визма.

Эта враждебность по отношению к парламентским инс­титутам, принимаемым за метафизические или британские, жива еще и сегодня3.

Заметим, впрочем, что Конт не желал полного устранения представительства, но ему казалось доста­точным, чтобы Собрание созывалось раз в три года для утвер­ждения бюджета.

Исторические и политические суждения, по-моему, выте­кают из основной общесоциологической позиции.

Ведь социо­логия в том виде, как ее представлял себе Конт и как ее к то­му же применял Дюркгейм, главными считала социальные, а не политические феномены — даже подчиняла вторые пер­вым, что могло привести к умалению роли политического ре­жима в пользу основной, социальной реальности.

Дюркгейм разделял равнодушие, не свободное от агрессивности или пре­зрения, в отношении парламентских институтов, свойственное творцу термина «социология». Увлеченный социальной пробле­матикой, вопросами морали и преобразования профессиональ­ных организаций, он взирал на то, что происходит в парламен­те, как на нечто второстепенное, если не смехотворное.

2. Алексис де Токвиль и революция 1848 года

Антитеза Токвиль — Конт удивительна. Токвиль считал ве­ликим замыслом Французской революции именно то, что Конт объявил заблуждением, в которое впал даже великий Монте­скье. Токвиль сожалеет о поражении Учредительного собра­ния, т.е.

поражении буржуазных реформаторов, стремивших­ся добиться сочетания монархии с представительными инсти­тутами. Он считает важным, если не решающим, администра­тивную децентрализацию, на которую Конт смотрит с глубочайшим презрением.

Словом, он стремится к конституци­онным комбинациям, которые Конт небрежно отклонял как метафизические и недостойные серьезного рассмотрения.

Общественное положение обоих авторов было также со­вершенно разным. Конт долгое время жил на небольшое жа­лованье экзаменатора в Политехнической школе.

Потеряв это место он вынужден был затем жить на пособие, выплачивае­мое ему позитивистами.

Одинокий мыслитель, не покидавший своего жилища на улице Месье-ле-Прэнс, он создавал рели­гию человечества, будучи одновременно ее пророком и вели­ким жрецом. Это своеобразное положение не могло не прида-

вать его идеям крайнюю форму, не соответствующую запутан­ности событий.

В то же время Алексис.де Токвиль — выходец из старин­ного французского аристократического рода — представлял департамент Ла-Манш в Палате депутатов Июльской монар­хии. Во время революции 1848

Источник: https://poisk-ru.ru/s29430t2.html

История россии

В сфере экономической политики самодержавие было более последовательным и шло значительно дальше, нежели в вопросах политики социальной. Сам процесс экономического развития стра­ны заставлял покровительствовать промышленности, торговле и в конечном счете способствовать развитию буржуазных отношений.

Царизм стремился использовать в своих интересах развивавшиеся в стране капиталистические отношения. Отсюда насаждение про­мышленности, учреждение банков, строительство железных дорог, основание специальных технических учебных заведений, поощре­ние деятельности сельскохозяйственных и промышленных обществ, организация выставок и т. д.

Но меры поощрения экономического развития проводились с учетом интересов помещиков и нужд са­модержавия.

В 1828 г. при Министерстве финансов был учрежден Ману­фактурный совет с участием заводчиков и фабрикантов.

Он дол­жен был изучать состояние промышленности в России, снабжать предпринимателей необходимой информацией и оказывать им иные виды содействия.

С 1829 г. в России стали регулярно проводиться промышлен­ные выставки для пропаганды новых технических достижений. До 1861 г. было проведено 12 таких выставок. По их примеру проводи­лись и сельскохозяйственные выставки.

Военные расходы и затраты на растущий бюрократический аппарат требовали новых источников денежных поступлений, по­этому принимались поощрительные меры для предпринимателей, издавались покровительственные тарифы. Возглавлявший с 1824 по 1844 гг. Министерство финансов Е. Ф. Канкрин провел ряд мер по укреплению расстроенной в предыдущее царствование финансо­вой системы страны. Он добивался поддержания выгодного торго-

вого баланса и увеличения доходных статей бюджета за счет повы­шения прямых и косвенных налогов, восстановления питейных от­купов, девальвации упавших в цене ассигнаций.

Важной экономической мерой явилась проведенная Канкриным в 1839—1843 гг. денежная реформа. До этого в России шел двойной денежный счет — на ассигнационные рубли и рубли се­ребром, при этом курс ассигнаций подвергался постоянным колеба­ниям. С 1839 г.

вводился твердый кредитный рубль, приравненный К 1 руб. серебром и обеспеченный золотой и серебряной монетой. Для этого в течение последующих четырех лет был создан необхо­димый запас в золоте и серебре путем скупки золотой и серебряной монеты, а также слитков драгоценных металлов.

Манифестом 1 июня 1843 г. было объявлено начало обмена всех находившихся в обра­щении ассигнаций на государственные кредитные билеты из рас­чета 1 кредитный рубль за 3 руб. 50 коп. ассигнациями. К 1851 г. обмен был завершен. Всего было обменено около 600 млн.

ассигна­ционных рублей на 170 млн кредитных.

Читайте также:  Переворот большевиков или революция, за и против - история России

https://www.youtube.com/watch?v=9qyzAKqprzU

Реформа 1839—1843 гг. Канкрина на время укрепила денеж­ную систему.

Однако выйти из финансового кризиса правительство так и не смогло: к концу царствования Николая I, особенно в связи с резко возросшими расходами в годы Крымской войны, кредитные билеты начали падать в цене, внутренний и внешний государствен­ный долг значительно возрос; в 1855 г. он почти в два раза превы­сил доходную часть государственного бюджета.

§ 7. Усиление политической реакции в 1848—1855 гг

Революционные потрясения 1848-1849 гг. в Западной Европе произвели глубокое впечатление на Николая I. В самой России под­нялась новая волна народного недовольства, усугубляемая стихий­ными бедствиями — эпидемией холеры, неурожаем и голодом, ох­ватившими десятки губерний. В 1848 г. в стране было зафиксирова­но свыше 160 крестьянских бунтов.

Были отмечены и акты револю­ционного протеста. В Прибалтике, Литве и на Украине распростра­нялись прокламации, призывавшие к свержению царизма. Нико­лай I усматривал в этом влияние западноевропейских революцион­ных потрясений и поставил своей задачей суровыми репрессивны­ми мерами предотвратить вероятность развития подобных же со­бытий и в России.

Ужесточение 1848—1855 гг. ознаменованы дальнейшим усилением реакционного политического курса самодержа­вия. Оно проявилось в первую очередь в ужесточении надзора за печатью и просвещением. С целью более эффективной борьбы с передовой печатью 27 февраля 1848 г. был создан «временный» секретный комитет под председательством А. С. Меншикова для

проведения ревизии цензурного ведомства. На основании вырабо­танных им рекомендаций 2 апреля 1848 г. был учрежден постоян­ный «Комитет для высшего надзора за духом и направлением пе­чатаемых в России произведений» под председательством военного историка Д. П. Бутурлина, по имени которого Комитет получил на­звание бутурлинского.

Этот Комитет рассматривал уже прошед­шие предварительную цензуру вышедшие в свет издания. Его над­зору подвергались все печатные издания, включая даже объявле­ния, приглашения и извещения.

Николай I поставил Бутурлину и его сотрудникам задачу: «Как самому мне некогда читать все про­изведения нашей литературы, то вы станете это делать за меня и доложите мне о ваших замечаниях, а потом мое уже дело будет расправляться с виновными».

За 1848—1854 гг. Комитет просмотрел свыше 10 тыс. книг, 9,5 тыс. литографированных изданий, многие десятки тысяч номе­ров газет и журналов.

Тщательно просматривались учебные руко­водства, официальные издания, даже годовые отчеты ректоров уни­верситетов.

Комитет осуществлял также тайный надзор за деятель­ностью органов цензурного ведомства, получив право наложения взысканий на цензоров, допустивших промахи.

Наступила пора настоящего «цензурного террора», когда под­вергалась взысканиям даже такая благонамеренная газета, как «Се­верная пчела» Н. И. Греча и Ф. В. Булгарина. М. Е. Салтыков-Щед­рин был сослан в Вятку за повесть «Запутанное дело». И. С. Турге­нев за похвальный некролог о Н. В. Гоголе был в 1852 г.

посажен в полицейскую часть, а затем сослан под надзор полиции в свое орловское имение. За резкие отзывы об остзейской администра­ции был посажен на несколько дней в Петропавловскую крепость Ю. Ф. Самарин. В марте 1853 г. И. С.

Аксаков за неосторожные высказывания в издаваемом им «Московском сборнике» (органе сла­вянофилов) был посажен под арест при III отделении, а издание сборника было запрещено. Прекратил свое существование и ряд других периодических изданий. По выражению А. С.

Хомякова, «цензура сделалась неслыханным бичом, мысль и ее движение ста­новятся теперь подозрительны, какое бы ни было их направление».

Были приняты меры для прекращения связей с Западной Ев­ропой. Иностранцам был запрещен въезд в Россию, а русским — выезд за границу.

Находившиеся за границей русские подданные должны были возвратиться в Россию под страхом лишения россий­ского подданства и конфискации имений.

Начальству предоставля­лось право без объяснения причин и принятия жалоб увольнять подчиненных им чиновников, признанных «неблагонадежными».

Суровым ограничениям подверглось высшее об­разование. Были ликвидированы остатки университетской автономии, резко сокращен прием студентов в университеты, повышена плата за обу­чение, усиливался надзор за студентами и профессорами. Все лек-

ции и программы проходили строгую проверку. Деканам вменялось в обязанность проверять у студентов записи читаемых профессорами лекций. Из университетских программ были изъяты курсы политэкономии, философии и зарубежного права. В мае 1848 г. последовало распоряжение об ограничении числа студентов в университетах (не более 300 студентов на каждый университет).

Распространились слухи о возможном их закрытии. Слухи имели основания: Николаю I было подано несколько записок с проектами закрытия университетов, для рассмотрения этих проектов был даже создан специальный секретный комитет. Университеты оказались на краю гибели.

Встревоженный министр народного просвещения С. С. Уваров инспирировал появление в «Современнике» статьи в защиту университетов. Николай I не решился пойти на закрытие университетов, но Уварову сделал выговор :» Должно повиноваться, а рассуждения свои держать при себе».

Уваров вынужден был подать в отставку. Его заменил крайний ретроград и мракобес князь П. А. Ширинский-Шихматов.

Фронтовики воссели на всех местах, и с ними воцарились невежество, произвол, граби­тельство, всевозможные беспорядки», — вспоминал об этом време­ни «мрачного семилетия» историк С. М. Соловьев.

Однако все эти реакционные меры не могли подавить распро­странения оппозиционных и демократических идей, которые осо­бенно заявили о себе во время Крымской войны.

Война явилась серьезным испытанием для николаевской политической системы, ее военной мощи, крепостной экономики. Система не выдержала этого испытания, то стало ясно уже в ходе войны даже тако­му видному идеологу «официальной народности» как историку М. П.

Погодину, о чем он открыто заявил в своих «Историко-политических записках и письмах в продолжении Крымской войны».

Источник: http://mognovse.ru/kbt-istoriya-rossii-stranica-24.html

Николай I и революция 1848 года

Институт современной России продолжает серию публикаций известного ученого Александра Янова, посвященную русскому национализму. В очередном эссе автор рассказывает о том, как европейские революции 1848 года подвели Николая I к новой государственной парадигме – панславизму.

К революции Николай I, как мы уже говорили, относился неоднозначно. С одной стороны, она его пугала, как всякого нормального человека пугает массовое безумие, неизвестно почему, полагал он, охватывающее вполне вроде бы здравомыслящих людей. С другой стороны, однако, он дождаться ее не мог, чтоб не сказать мечтал о ней.

В особенности после того, как Тютчев облек в слова его пусть неясное, но очень давнее желание. Да, победе над революцией в Европе предстояло стать его звездным часом.

Не говоря уже о том, что она должна была подтвердить сверхдержавный статус России: в конце концов, это была бы первая после победы над Наполеоном реальная возможность продемонстрировать, кто на континенте хозяин.

1848

Так или иначе, в конце февраля этого рокового года ОНА пришла. Началось, как всегда, во Франции. Свергли короля, объявили республику. И как ее ни ждали, все равно пришла она неожиданно.

«Нас всех как бы громом поразило, – записывал в дневнике великий князь Константин Николаевич. – У Нессельроде от волнения бумаги сыпались из рук. Что же будет теперь, один Бог знает, но для нас на горизонте видна одна кровь».

В том, что первый порыв Николая был воевать, сомнений быть не может, свидетельств больше чем достаточно.

Барон Корф записывал по горячим следам 22 февраля: «Император дышит самым восторженным героическим духом и одною лишь войною. К весне, – говорил он, – мы сможем выставить 370 тысяч войска, с этим придем и раздавим всю Европу». Великий князь Константин подтверждает: «У нас приготовления к войне идут с неимоверной деятельностью. Все кипит».

24-го Николай пишет в Берлин королю Фридриху-Вильгельму IV, убеждая его выступить против революционной Франции: «Вы с вашими на севере, Ганновер, Саксония, Гессен, а Вюртембергский король с остальными и Баварией на юге.

Через три месяца я буду за вами с 300 тысяч солдат, готовых по вашему зову вступить в общий строй между вами и Вюртембергским королем».

Николай, как видим, собрался воевать прошлую войну с французской революцией. Тогда, в конце XVIII века, Франция стояла одна против всей монархической Европы, и дело было лишь за тем, чтобы толком организовать антифранцузскую коалицию – на английские деньги.

Именно поэтому так беспокоила его позиция Англии. «Я с беспокойством жду, – писал он того же 24 февраля в Вену Меттерниху, – решения Англии. Ее отсутствие в наших рядах было бы прискорбно». Тут, однако, ожидала царя первая нестыковка.

Англия не только отказалась вмешиваться во французские дела, но и ему не советовала: денег, другими словами, не ждите.

Неделю спустя выяснилось совсем уже неприятное: французская революция стремительно перерастала в общеевропейскую (по тем европоцентричным временам, если хотите, в мировую). Одно за другим малые германские государства, а за ними и вчерашние союзники царя, Пруссия и Австрийская империя, призывали либеральные правительства, обещая своим народам конституцию (!).

Ирония истории в том, что полвека с лишним спустя повторил ошибку царя (с обратным, конечно, знаком) Ленин, совершенно уверенный, что революция 1917-го развернется в мировую – именно по образцу прошлой, той самой «весны народов», как называли в 1848 году то, что происходило на глазах у ошеломленного Николая.

И так же как впоследствии Ленин, он был обескуражен и растерян. Вся картина менялась кардинально.

В конце февраля царь планировал изолировать революционную Францию, а в начале марта наглухо изолированной оказалась самодержавная Россия (так же как, продолжим аналогию, изолированной оказалась в 1917-м революционная Россия: ошибка вождя изменила всю ее дальнейшую судьбу в XX веке точно так же, как ошибка царя в XIX). Но пойдем по порядку.

Читайте также:  Усиление феодального раздробления, княжеские съезды - история России

Прорыв революции

2 марта великий князь Константин записывал в дневнике: «Препоганые известия из Неметчины, всюду беспорядки, а государи сидят сложа руки».

Я не знаю, какие именно события имел он в виду, но знаю, что 1 марта в Бадене и в Нассау, а 2-го – в Гессен-Дармштадте к власти пришли либеральные правительства.

6 марта начались баррикадные бои в Мюнхене, закончившиеся две недели спустя отречением баварского короля Людвига I в пользу сына Максимилиана II, сочувствовавшего конституции. О чем тоже есть запись в дневнике Константина: «Вот голубчик! Вот молодец! То есть его прямо надобно расстрелять!»

6-го же марта призвал к власти либеральное правительство король Вюртембергский.
7-го Константин записывал: «Предурные известия из Неметчины, революционная зараза всюду!» 13 марта начались столкновения восставшего народа с войсками в Берлине (пять дней спустя они завершились победой восставших).

Король согласился на все их требования, вплоть до того, говоря словами возмущенного таким безобразием Константина, что «дал свободу книгопечатания». И в тот же день из бунтующей Вены бежал Меттерних.

За день до этого находим в дневнике: «пришло телеграфическое известие из Вены, что там тоже беспокойство и вследствие этого вся Австрийская империя получит конституцию! Итак, мы теперь стоим одни во всем мире и одна надежда на Бога». А 13 марта: «Все кончилось в Европе, и мы совершенно одни».

В начале марта царь еще храбрился: «ежели король прусский будет сильно действовать, – писал он 2-го своему главнокомандующему князю Паскевичу, – все будет еще возможно спасти, в противном случае придется нам вступать в дело».

И 10 марта: «при новом австрийском правлении они дадут волю революции, запоют против нас в Галиции; в таком случае займу край и задушу замыслы». К концу марта, однако, даже Николай понял, что бессилен «задушить замыслы» и тем более «раздавить всю Европу», как собирался еще месяц назад.

Во всяком случае, 30 марта он писал Паскевичу уже в совершенном отчаянии: «один только Бог еще спасти нас может от общей гибели!»

Манифест

Только этим отчаянием можно объяснить публикацию знаменитого Манифеста 14 марта. Американский историк Брюс Линкольн назвал его «пронзительным кличем на архаическом языке, призывавшим русских к священной войне в ситуации, когда никто не собирался на них нападать».

Вот текст: «По заветному примеру православных наших предков, призвав в помощь Бога Всемогущего, мы готовы встретить врагов наших, где б они ни предстали. Мы удостоверены, что древний наш возглас “За веру, царя и отечество!” и ныне предукажет нам путь к победе.

С нами Бог! РАЗУМЕЙТЕ ЯЗЫЦИ И ПОКОРЯЙТЕСЬ, ЯКО С НАМИ БОГ!»

Ничего общего не имел этот язык московитского фундаментализма с дипломатическим протоколом. Это была истерика – в официальном правительственном документе! Каких неведомых «языцев» собрался он покорять? Каких врагов встретить, когда никто не объявлял войну России и она никому не объявляла? Удивительно ли, что в Европе произвел манифест «самое неприятное и враждебное, – по словам В. И.

 Панаева, – впечатление»? Но связана с ним еще одна странная и не до конца понятная история. Ровно неделю спустя опубликовано было от имени вице-канцлера Нессельроде нечто – неслыханное дело! – подобное извинению за несдержанность его владыки. Толкуется это обычно так: неделя понадобилась приближенным царя на то, чтобы объяснить ему неуместность, скажем так, его архаической воинственности.

Для Николая поражение революции 1848 года оказалось разочарованием жесточайшим. Да, европейская революция была побеждена, но побеждена не им. Его не позвали. Это была катастрофа для «тютчевской» парадигмы, вдохновлявшей всю его внешнюю политику на протяжении четверти века

Зная, однако, характер автора, трудно поверить, чтобы он позволил опровергнуть собственный манифест по столь несущественной, с его точки зрения, причине. Тут должно быть что-то куда более серьезное. Достаточно сопоставить даты.

Немедленно после издания манифеста Николай приказал Паскевичу «срочно приводить в порядок пограничные крепости, Брест палисадировать». И разъяснял: «поздно будет о сем думать, когда неприятель будет на носу».

Какой неприятель? Каким образом мог он оказаться у нас «на носу» через три недели после того, как император скомандовал, согласно легенде, посреди придворного бала «господам офицерам седлать коней» и скакать на Рейн проучить французских мятежников?

Некоторый свет на все это проливает найденное современным историком А. С. Нифонтовым письмо, из которого ясно, чего мог опасаться Николай: «хлопот в самой Германии столько, что не понять, чтоб им достало силы на какое-либо предприятие против нас».

Кому им? Похоже, что речь о либеральных отныне Пруссии и Австрии, которые могли напасть на Россию, где ничего не готово. Нифонтов предполагает даже, что «Николай Павлович действительно боялся нападения со стороны Пруссии, Австрии и даже Франции».

Представьте теперь, до какой степени должна была дойти растерянность и дезориентация самодержца, чтобы он испугался фантома. Грубо говоря, ему стало страшно, что наделал он манифестом своим нечто непоправимое, и царь запаниковал, струсил.

Впрочем, вот текст опровержения, и пусть читатель сам судит, какая гипотеза более правдоподобна: «Ни в Германии, ни во Франции Россия не намерена вмешиваться в правительственные преобразования, которые уже совершились или же могут еще последовать. Россия не помышляет о нападении, она желает мира, нужного ей, чтобы спокойно заниматься развитием внутреннего своего благосостояния». В криминальном мире это, кажется, называется «уйти в глухую несознанку».

Реакция

Европа между тем оказалась так же не готова к конституции в 1848-м, как Россия в 1825-м. Уже в июне силы реакции перешли в контрнаступление. И откат революции происходил так же стремительно, как и весенний ее прорыв. Один Николай, похоже, все еще не мог прийти в себя после пережитого им в марте ужаса.

Даже в июне, когда революция уже отступала, он по-прежнему внушал Паскевичу, что «при оборонительной войне по всем вероятиям значительный отпор наш будет на берегах Вислы». Ожидал, выходит, неприятеля в пределах своей империи. Европейские генералы тем временем действовали.

12 июня маршал Виндишгрец взял штурмом мятежную Прагу, 23 июня прусские войска изгнали либералов из Бадена и Вюртемберга. 26 июня генерал Кавеньяк расстрелял из пушек восставших рабочих в Париже.

Так оно дальше и шло. 5 августа пал Милан. 1 ноября хорватский бан Елачич взял Вену, вынудив Народное собрание бежать в захолустный Кремниц. 5 декабря прусский премьер Мантейфель распустил либеральный парламент в Берлине.

К началу 1849-го, кроме Венецианской республики, полуживого австрийского Собрания в Кремнице и бессильного Франкфуртского парламента, с революцией было, можно сказать, покончено. Твердо стояла одна Венгрия.

Но она была изолирована, и ее поражение было лишь вопросом времени.

Крушение мечты

Для Николая, однако, все это оказалось разочарованием жесточайшим. Да, европейская революция была побеждена, но побеждена не им. ЕГО НЕ ПОЗВАЛИ. Даже когда он сам предложил в мае австрийскому императору Фердинанду помощь в Венгрии, она была высокомерно отвергнута.

Это была катастрофа для «тютчевской», условно говоря, парадигмы, вдохновлявшей всю его внешнюю политику на протяжении четверти века. Какие «две истинные державы», противостоящие друг другу в Европе? Какая «гниющая» Европа? Какой звездный час для него – и для России? Вздором все это оказалось, химерой.

«В глазах моих исчезает, – писал он проживавшему в изгнании Меттерниху, – целая система взаимных отношений, мыслей, интересов и действий».

Позволено было самодержцу лишь «подчистить» недоделанное европейскими генералами – на глубокой периферии Европы.

«Задушил замыслы» в дунайских княжествах, у которых и армии своей не было, и, когда на австрийском престоле оказался молодой Франц-Иосиф, в Венгрии, где Паскевич провозился полгода.

Мало сказать, что чувствовал себя после этого Николай генералиссимусом, неожиданно разжалованным в рядовые. Мечта рухнула. Не сравняться было ему отныне славою с покойным братом, Агамемноном Европы не быть. И со сверхдержавным статусом России предстояло распрощаться тоже.

Можно ли еще было его возродить? Пожалел, должно быть, в эту минуту отчаяния самодержец о своем мотто, придуманном после увольнения Уварова, бывшего президента Академии наук и автора знаменитой триады «Православие, самодержавие, народность».

Как он тогда сказал? «Мне не нужны ученые головы, мне нужны верноподданные»? Увы, ничем не могли ему помочь верноподданные после фиаско 1848 года. На его счастье – или несчастье – нашлась, однако, все же одна рисковая «ученая голова», предложившая выход из безнадежной, казалось, ситуации. Причем достойный, более чем достойный, с точки зрения Николая, выход.

Для этого требовалось, правда, забыть о революции, о страхе перед ней и о схватке с ней, вообще обо всей старой «тютчевской» парадигме.

В Европе революции, как выяснилось, не будет, а у нас, как объяснил ему М. П. Погодин, тем более, «мы испугались ее напрасно… Мирабо для нас не страшен, но для нас страшен Емелька Пугачев. Ледрю-Роллен со своими коммунистами не найдут у нас себе приверженцев, а перед Никитой Пустосвятом разинет рот любая деревня.

На сторону к Мадзини не перешатнется никто, а Стенька Разин лишь кликни клич! Вот где кроется наша революция». Но из такой предпосылки следовала совсем другая стратегия. Можно было, оказывается, поставить на место самодовольную Европу, а заодно – и без всякой революции – утолить уязвленное тщеславие самодержца.

И Погодин развернул перед ним эту новую стратегию подробно.

Но об этом в следующих очерках.

Источник: https://imrussia.org/ru/%D0%BE%D0%B1%D1%89%D0%B5%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%BE/1647-nicholas-i-and-1848

Ссылка на основную публикацию