Идеологическая ортодоксия — история России

Идейно-политические течения России (стр. 1 из 2)

Введение

В политической жизни общества чрезвычайно важное место принадлежит разным идейно-политическим течениям не только как определенному способу толкования политической реальности, а и как способа политических действий, которые направлены на сохранения или, наоборот, на смену существующей политической реальности. Итак, идейно-политические течения в общественной жизни объединяют одновременно теорию и практику, раздумья и действия, рациональные модели мышления и эмоциональные расположения духа, которые оказывают содействие формированию у человека надлежащей ориентации в политических процессах.

В России существует 4 основных идейно-политических течений:

1. Либерализм

2. Консерватизм

3. Радикализм

4. Социал-реформизм.

Актуальность данной темы заключается в том, что в России существует не одно идейно-политическое течение, поэтому важно понимать их различия и сходства, знать основные принципы того или иного течения. Все это необходимо для того, чтобы люди могли делать правильный выбор и не сетовать на сложившийся политический режим.

Цель данной работы – изучение сложившейся в России идейно-политической обстановки. Для достижения поставленной цели необходимо решение следующих задач:

1. Рассмотрение основных идейно-политических течений,

2. Изучение основных идей политических течений,

3. Выявление сходств и различий между ними.

1.Либерализм

Либерализм — (от латинского слова liberalis — свободный) по прямому смыслу — свободомыслие, вольнодумство; — это политическая идеология, обосновывающая процесс обособления и становления самостоятельного индивида, ставящая в центр внимания защиту его естественных прав и свобод от вмешательства властей[1].

Либерализм — это комплекс принципов и установок, которые лежат в основе программ политических партий и политической стратегии того или иного правительства или правительственной коалиции либеральной ориентации.

Вместе с тем либерализм — это не просто некая доктрина или кредо, он представляет собой нечто неизмеримо большее, а именно тип и способ мышления. Как подчеркивал один из ведущих его представителей XX в. Б.

Кроче: «либеральная концепция — метаполитическая, выходящая за рамки формальной теории политики, а также в определенном смысле этики и совпадающая с общим пониманием мира и действительности.

Это система воззрений и концепций в отношении окружающего мира, тип сознания и политико-идеологических ориентации и установок, который не всегда ассоциируется с конкретными политическими партиями или политическим курсом. Это одновременно теория, доктрина, программа и политическая практика»[2].

Явная растерянность и противоречивость в объяснении резкого падения авторитета либеральной демократии заключены в оценках Л. Тимофеева, являющегося одним из видных идеологов современного российского либерализма. В 1993 г. он объявил роковой ошибкой демократов из диссидентского лагеря их вступление в альянс в конце 80-х гг.

с «демократами» из КПСС и помощь этим «двуличным политикам» в обретении власти. Стремительное нравственное падение последних, по его заключению, дискредитировало либеральную демократию в целом. В 1995 г. Л.

Тимофеев высказывался уже в том духе, что в России вообще не было и нет условий для либерально-демократического общества, причем главными его противниками объявляются уже не эгоистичные «верхи», а консервативные «низы».

Исторические условия распространения либерализма в России на рубеже 80-90-х гг. обладали существенными отличиями от условий его развития в дооктябрьской России. В 80-х гг.

в России, казалось бы, вообще отсутствовала «естественная среда» для его распространения (частная собственность, рынок и экономическая конкуренция, гражданское общество и политические свободы).

По воспринятым многими современными российскими политиками и обществоведами меркам западных советологов Россия была тоталитарно-коммунистическим обществом, с либерализмом вообще несовместимым.

Тем более актуален и закономерен вопрос: почему переход этого общества в либерально-демократический режим осуществлялся эволюционным путем и так стремительно? Тому есть несколько причин, и одна из них имеет прямое отношение к характеру советского общества 60-80-х гг.

Согласно выводу ряда исследователей в этом обществе происходила неуклонная эрозия тоталитарных принципов и формировались внутренние механизмы и предпосылки преодоления тоталитаризма и перехода в фазу либерально-демократической модернизации. Среди исследований, содержащих данный вывод, одним из наиболее весомых является монография американского профессора М.

Левина «Феномен Горбачева», в которой доказывается, что процессы индустриализации и урбанизации советского общества в 80-х гг.

, автономизации в нем личности, рост грамотности, особенно среднего и высшего образования, трансформации рабочего класса интеллигенции, партийно-государственной элиты и их ментальности вплотную подвел советское общество к радикальным реформам.

К выводам Левина можно добавить положение о распространении в СССР 60-80-х гг. своеобразного советского либерализма: его родоначальниками и главными проводниками были «шестидесятники», которые во второй половине 80-х гг.

не случайно выступили в качестве инициаторов модернизаций, преобразовавших советский «либерализм» сначала в либерально-демократический социализм, затем в «нормальную» либеральную демократию.

При этом под «советскими либералами» надо иметь ввиду не только и не столько узкий круг диссидентов, сколько достаточно широки слой творческой, научной, технической интеллигенции, как и часть хозяйственных государственных управленцев, так или иначе преодолевавших советскую идеологическую ортодоксию.

Одним из наиболее сенсационных явлений истории России уже в конце XX в. стало возвращение в нее устоев либерализма. Второе его пришествие после кризиса начала века и 70-летнего изгнания исполнено поразительных перипетий.

Воспринятый российским обществом сначала (в 1987-1988 гг.

) в качестве своего рода дополнения к социализму, либерализм затем стремительно обретает самостоятельность и в течение трех лет одерживает триумфальную победу над коммунистическим режимом.

В 1991 г. политические силы, выступившие под либерально-демократическим знаменем, фактически, мирным путем взяли в свои руки политическую власть в стране. О таком триумфе либералы в дооктябрьской России не могли даже мечтать.

Но не менее поразителен последующий исторический поворот: не прошло и года после начала чисто либеральных реформ, как массы россиян разочаровались и в них, и в своих прежних политических кумирах.

В дальнейшем влияние этой идеологии в России неуклонно снижалось, и сегодня она пребывает в состоянии глубокого кризиса.

В отечественной историографии пока еще мало исследований на эту тему.

Представители отечественной общественно-политической мысли оценивают либерализм и его судьбу в России в зависимости от своей партийно-политической позиции: национал-патриоты и коммунисты считают его чужеродным явлением, продуктом иностранного влияния; представители противоположного, «демократического» лагеря в последние годы озабочены по преимуществу выяснением причин стремительного падения его влияния в России после 1991 г. При этом «разочаровавшиеся» демократы объясняют неожиданный для них поворот реформ «перерождением» или «предательством» своих политических соратников, оказавшихся после 1991 г. у власти, а также тем, что те действовали не в строгом соответствии с заветами либерально-демократического движения оппозиционного периода.

Нужно заметить, что ценности либерализма и демократии, воспринятые в России как единое целое, обозначались в первые годы их освоения только как «демократические» и ни разу как «либеральные». Источники дают возможность установить, что понятие «либерализм» и «либеральный» вошли в обиход не ранее 1990 г.

В этом можно увидеть свою логику: до 1990 г. в обществе доминировало убеждение в возможности успеха реформ на основе соединения социализма с демократией, но с 1990 г., когда это убеждение стало стремительно рушиться, в России восторжествовало желание «обустроиться» по западной, т.е. либеральной модели.

Именно в 1991 г. либеральная демократия окончательно сменила демократический социализм в качестве кредо модернизации в России. В контексте этой перемены укоренилось и обрело популярность понятие «либерализм».

Либерализм появился в результате эмансипации личности, он стал проекцией индивидуализма на социальную, политическую и экономическую сферы общественной жизни.

Отсутствие культуры и традиции индивидуализма в России делает ясным и почти полное отсутствие либеральных сил в обществе.

Главным принципом либерализма является ограничение роли государства [4]: границами государственного вмешательства выступают права личности, в том числе и право на неравенство.

Для либерализма характерна принципиальная толерантность, поскольку без взаимной терпимости сообщество свободных людей невозможно. Изживание в либерализме враждебности к «чужим» имеет и оборотную сторону: ослабление интереса к политике, уход в частную жизнь, индивидуализация политического сознания.

Либерализм не может использовать радикальных, насильственных методов борьбы, оставаясь либерализмом.

«Либерализм должен действовать с чрезвычайной осторожностью даже тогда, когда он приступает к устранению тех институтов административного строя, которые представляются ему излишними или даже вредными» [3], — предупреждает В.В. Леонтович, описывая эволюционную, антиреволюционную природу либерализма.

Идеология либерализма делает возможным компромиссное объединение многих политических сил, имеющих несовпадающие интересы, на предельно общей основе признания либеральных ценностей и свобод, в рамках которых находится место и демократическим правам народа, и государству, осуществляющему реформы правовым путем.

Источник: http://MirZnanii.com/a/184151/ideyno-politicheskie-techeniya-rossii

«Радикальная ортодоксия» — попытка мировоззренческого реванша христианской теологии

Via premoderna: метафизико-политичеcкий проект Джона Милбанка.

Олег Давыдов,

ПРОДОЛЖАЮЩАЯСЯ ситуация постмодерна, насколько бы размытым ни был смысл этого термина, имеет характерные черты, среди которых одной из важнейших является переоценка ценности рационального универсализма модерной философии и социальной теории.

В условиях постмодерна открывается возможность признания традиций и явлений, которые в предшествующую эпоху были маргинализированы, ибо не вписывались в проект рационального миропостижения и мироустройства.

Для христианства в этой ситуации весьма плодотворным становится двойное движение критической мысли, направленное, с одной стороны, на выявление причин, которые привели к внутренней трансформации самой теологии и к утрате ею роли интегрирующего дискурса, а с другой — на то, чтобы, исходя из понимания этой трансформации, осуществлять новые теологические стратегии в широком социокультурном контексте. В данной статье мы рассмотрим одну из таких попыток, связанную с именем Джона Милбанка, которая, на наш взгляд, является не только весьма интересной, но и достаточно последовательной теоретически.

Джон Милбанк (род. 1952) — британский философ, теолог, культурный критик, поэт, профессор Ноттингемского университета. Он является одним из лидеров христианского интеллектуального движения, получившего наименование «радикальной ортодоксии» (radical orthodoxy)1.

Особенность этого движения состоит в его интерконфессиональности, а также в том, что оно сфокусировано на пересмотре соотношения секулярного и религиозного.

Читайте также:  Политический строй России от ивана iii до ивана iv - история России

Поэтому «радикальная ортодоксия» вписывается в ансамбль современных направлений научной и религиозной мысли, исследующей постсекулярную проблематику.

Отметим также, что основные идеи Милбанка обнаруживают интересную параллель с направлением русской религиозной мысли, известным как «неопатристический синтез».

(См.: Кырлежев А. Джон Милбанк: разум по ту сторону секулярного // Логос. 2008. № 4. С. 28–32; Денисенко А. Миссия «Радикальной Ортодоксии» как богословская деконструкция понятия «секулярный» // Богословские размышления (Специальный выпуск «Церковь и миссия»). УЕСБ, 2012; Милбанк Дж.

Материализм и трансцендентность // Логос. 2011. № 3 (82). С. 206–245; Милбанк Дж. «Христианство возродится только в том случае, если будет стараться все заново переосмыслить по-христиански…» // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2013. № 3(31). С. 285–290; Милбанк Дж.

(2012) Секулярность имеет тоталитарные наклонности // Русский журнал (http://www.russ.ru/ Mirovayapovestka/Sekulyarnostimeettotalitarnyenaklonnosti). См. также библиографию и материалы на сайте Богослов.Ру [http://www.bogoslov.ru/ persons/1945607/index.html]; Щипков Д.А.

«Радикальная ортодоксия»: критический анализ. Автореферат дисс. кандидата философских наук.).

Представители «неопатристического синтеза» обращались к опыту древней и средневековой христианской мысли, что в целом, с учетом существенных различий, созвучно основной интенции участников «радикальной ортодоксии».

С другой стороны, Милбанку и его единомышленникам близко и софиологическое направление, в особенности социальные и экклезиологичекие идеи позднего периода творчества о.

Сергия Булгакова относительно невозможности установления гармоничного социального порядка вне Церкви, а также скептицизм относительно секулярного социального проекта в целом.

«Радикальную ортодоксию» и русскую теологическую мысль объединяет стремление развивать спекулятивную теологию в едином комплексе с ее историческими, социальными, политическими импликациями, преодолевая фатальный разрыв между теорией и практикой, имевший место в секулярную эпоху.

Плодотворность и оригинальность осуществляемой Милбанком критики секулярной философии и социальной теории объясняется прежде всего тем, что, в отличие от многих современных христианских мыслителей, он умело играет на поле секулярного мышления и использует против него его же оружие, а именно имманентную критику секулярной мысли. Кроме того, данная критика эксплицирует перспективы реализации определенных аспектов западной богословской традиции, которые предоставляет для нее социокультурная и философская ситуация постмодерна.

Имя Джона Милбанка известно русскоязычному читателю в основном в связи с его первой крупной работой «Теология и социальная теория: по ту сторону секулярного разума», первоначально опубликованной в 1990 году.

В настоящей статье я хотел бы сконцентрироваться на анализе трансформаций мысли Милбанка в период после выхода «Теологии и социальной теории», включая публикацию в 2014 году продолжения данного труда под названием «По ту сторону секулярного порядка: представление бытия и представление народа»6.

Анализируя первую из этих двух книг Милбанка, необходимо отметить, что его критика секулярной современности является комплексной и ведется с нескольких направлений.

Во-первых, с эпистемологической стороны, он разворачивает критику сциентизма и материализма, при этом эффективно используя методологию постструктурализма и деконструкции.

Во-вторых, Милбанк критикует либеральный социальный порядок, основанный на секулярной интерпретации религии и на отказе от метафизических оснований социального бытия.

В-третьих, неудовлетворительное, с точки зрения Милбанка, состояние публичного пространства вообще, а также упадок гуманитаристики в академии, в частности, квалифицируются им как следствие вытеснения теологии из публичной и академической сфер.

Указанные направления критики объединяет вопрос о роли и месте теологии в ситуации, когда она перестала быть единственно легитимным дискурсом, определяющим легитимность других дискурсов.

Как мы полагаем, все многообразие существующих ответов на данный вопрос можно свести к трем парадигмальным вариантам.

Классический просвещенческий ответ заключается в полной элиминации из публичного пространства теологии как мифологического нарратива, преодоленного в ходе эмансипации разума. В этой перспективе теология вытесняется секулярной метафизикой, которую, в свою очередь, впоследствии вытесняют позитивизм и сциентизм.

Второй вариант ответа — трансформация теологии и ее включение в философию в качестве преодоленной ступени саморазвития последней. Это ответ Гегеля, хотя гегелевская диспозиция, несмотря на стремление к универсализму, так же, как и первый вариант ответа, имеет конкретные исторические предпосылки и явные гностические коннотации7.

Третий ответ заключается в признании теологии научной дисциплиной и включении ее на правах гуманитарной науки в академическое и публичное пространство.

Милбанк отвергает все три указанных ответа, поскольку полагает, что теология вновь должна стать метадискурсом, легитимирующим всякое человеческое знание и действие.

Очевидно, что существующее положение вещей — как в обществе в целом, так и в академической сфере — не отвечает этому требованию. Поэтому, по мысли Милбанка, необходима трансформация и того и другого в соответствии с представлением о теологии как метадискурсе.

В соответствии с традицией средневековой теологии, которой придерживается Милбанк, по крайней мере до вторжения в нее на позднем этапе аристотелевской метафизики, не существовало эксплицитного разделения на теологию и философию во избежание рецидива язычества.

Стремление к осуществлению такого синтеза и является движущей силой «Радикальной ортодоксии» как интеллектуального проекта.

Автономный модерный разум, мыслящий себя свободным от теологической проблематики, рассматривается Милбанком в генеалогической оптике, что позволяет выявить его существенные черты и внутренние противоречия. Философия Нового времени во всем многообразии ее направлений квалифицируется им как результат намеренного искажения премодерной христианской теологии в гностическом ключе.

Гегель и Ницше предстают не противоположными фигурами философского спектра, как их принято изображать; напротив, нигилизм последнего интерпретируется как необходимое следствие диалектики первого.

Различие этих онтологий заключается в понимании метафизического соотношения Единого и Многого и, с ортодоксальной теологической точки зрения, онтологического насилия и невозможности мирной интерпретации бытия.

С точки зрения Милбанка, в отличие от христианского нарратива все иные типы нарративов, в особенности ницшеанский постмодернистский нигилизм, являются «онтологиями насилия»8, то есть утверждают невозможность в социально-политическом пространстве мирного сосуществования различий и приводят к насилию над ними.

Милбанк деконструирует ницшеанский нарратив, в рамках которого сила и насилие противопоставляются христианству как «мирной» религии слабости и слабых, указывая на то, что христианский нарратив мирного и свободного творения лишает оснований как языческий миф о неизбежности насилия, так и пафос героической доблести, связанной с понятиями силы и успеха.

Милбанк настаивает на том, что «есть способ действия в мире насилия, который предполагает онтологический приоритет ненасилия».

Мирное (peaceful) понимание бытия предполагает интерпретацию существующих между тварными сущими онтологических различий не как производных неизбежного насилия и борьбы, а как преизобильного божественного дара.

Развивая онтологию Августина, Милбанк противопоставляет языческому нарративу насилия христианский нарратив мира, воплощением которого призвано быть конкретно-историческое церковное сообщество, то есть такой нарратив, который не допускает абстрактных спекуляций о мирном бытии вне его практической реализации.

Идее бытия как борьбы различий Милбанк противопоставляет идею мирного сосуществования различий, заложенных в творении как свободном даре Триединого Творца.

Откровение о мирном устроении бытия доступно христианам только в сообществе, которое через Евхаристию, объединяющую все творение, вовлекается в бесконечную взаимность и мирность внутритроичного дара Отца — Сыну, который, отдав себя, становится ответным даром Отцу.

Творение как свободный дар Бога имеет благую природу, а различия, в нем проявляющиеся, указывают на бесконечную жизнь триединого Творца.

Таким образом, концепция Милбанка является альтернативой постмодернистскому нигилизму и мифу о неизбежности насилия и развивается как «воплощающая “мирную онтологию”, которая понимает различия как аналогически связанные, а не унивокально противоречащие друг другу».

Милбанк развивает томистское понимание аналогии как реального опосредования между идентичностью и различием; унивокальность же, характерная для скотизма и наследующих ему форм модерной философии, есть отрицание такого опосредования. К примеру, с позиции аналогии конечное благо (истина, красота и т.д.

) имеет сходства с Божественным Благом (Истиной, Красотой и т.д.), но все же они бесконечно различны качественно. Унивокальность же есть модус дискурса о бытии, приписываемого и бесконечному (Божественному), и конечному (тварному) в одном смысле.

Так, Благо Божественное и благо конечное становятся идентичными в своей сущности и различаются только количественно.

Рассматривая секулярную мысль с позиций христианской теологии в томистской традиции, Милбанк интерпретирует современную социальную теорию как имманентистский дискурс, для которого характерно квазитеологическое понятие общества12.

Позитивизм является не нейтральным и объективным познанием реальности, но идеологически ангажированным мировоззрением.

Милбанк предлагает взгляд на историю современности, противоположный трем контовским стадиям развития человечества, настаивая на необходимости движения от не оправдавшего надежд на построение хорошего общества позитивизма через метафизику к теологическому мышлению.

Читайте также:  Детство ивана iv грозного - история России

С его точки зрения, стремление «к самим вещам», характеризующее как позитивизм, так и феноменологию, приводит не к действительному достижению желаемого, а к метафизическому подавлению конкретной универсальности и к утрате истинного видения вещей, которое, согласно Милбанку, возможно только в теологической перспективе.

В свою очередь, постмодернистский нигилизм, по Милбанку, лишь, по видимости, преодолевает модернистский рационализм.

В действительности этот переход демонстрирует лишь смену модуса нарратива в неизменном стремлении к осуществлению иррациональной воли к насилию и власти (Ницше).

Постмодернистская онтология различия является не менее имманентистской и столь же несовместимой с христианской теологией, как и рациональная метафизика модерна.

Поэтому стратегия Милбанка строится не в русле классической апологетики христианства и не просто через отвержение постмодернистской онтологии различия и насилия — ради возвращения к классическому метафизическому реализму.

Напротив, Милбанк эксплицирует внутренние противоречия постмодернистской онтологии, предлагая позитивную альтернативу в форме новой артикуляции специфически христианского опыта бытия: «По мере прояснения того, что отсутствует необходимость видеть в реальности неизбежный конфликт… постепенно открывается иная возможность — понимать саму реальность как мирное бытие».

Продолжение см: 1) mirvboge.ru    2) analitikaru.ru

Библиография / References

Вульф де М. Средневековая философия и цивилизация. М.: Центр-полиграф, 2014.

Иоанн Дунс Скот. Избранное. М.: Изд-во Францисканцев, 2001.

Кырлежев А. Джон Милбанк: разум по ту сторону секулярного // Логос. 2008. № 4. С. 28–32.

Милбанк Дж. «Христианство возродится только в том случае, если будет стараться все заново переосмыслить по-христиански…» // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2013. № 3(31). С. 285–290.

Милбанк Дж. Материализм и трансцендентность // Логос. 2011. № 3 (82). С. 206–245.

Милбанк Дж. Надзор за возвышенным: критика социологии религии // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2013. № 3(31). C. 210–284.

Милбанк Дж. Политическая теология и новая наука политики // Логос. 2008. № 4. С. 33–54.

Современное католическое богословие. Хрестоматия / Под ред. Хейза М., Джирона Л. М.: ББИ, 2007.

Узланер Д. Интервью с Дж. Милбанком. «Секулярность имеет тоталитарные наклонности» // Русский журнал [http://www.russ.ru/Mirovayapovestka/Sekulyarnostimeettotalitarnyenaklonnosti, дата обращения 15.06.2015].

Источник: http://www.gazetaprotestant.ru/2015/12/radikalnaya-ortodoksiya-popytka-mirovozzrencheskogo-revansha-xristianskoj-teologii/

СССР: от разрухи к мировой державе. Советский прорыв

В СССР сразу же было отпечатано 12 млн. экземпляров «Краткого курса» на русском языке и еще 2 млн. – на языках других народов Советского Союза. На XVIII съезде Жданов уточнил: «Надо прямо сказать, что за время существования марксизма это первая марксистская книга, получившая столь широкое распространение».

Том этот был положен в основу всей пропаганды и всех теоретических разработок.

Его опубликование сопровождалось специальным постановлением Центрального Комитета, в котором цель издания определялась следующим образом: «…дать партии единое руководство по истории партии, руководство, представляющее официальное, проверенное ЦК ВКП(б) толкование основных вопросов истории ВКП(б) и марксизма-ленинизма, не допускающее никаких произвольных толкований». Это провозглашение догмы сопровождалось характеристикой книги как «энциклопедии основных знаний в области марксизма-ленинизма», а следовательно, «важнейшего средства» познания того, что отныне прямо и откровенно объявлялось официальной идеологией. Штудирование «Краткого курса» стало обязательным. В этом месте, однако, напрашивается двоякое замечание. Нельзя отрицать, что благодаря этой книжке, как подчеркивает, например, английский историк Шлесинджер, марксизм тогда становился достоянием большей части тех политических работников, которые руководили шестой частью земного шара, а также немалого числа зарубежных коммунистов, как рядовых, так и руководителей (на иностранных языках было сразу же отпечатано 673 тыс. экземпляров книги). Столь же верно вместе с тем, как позже было объявлено авторитетными советскими источниками, что этот учебник «заслонил собой от исследователей теоретическую сокровищницу марксизма-ленинизма, труды Маркса, Энгельса, Ленина».

Для того чтобы определенная система идей могла играть роль официальной идеологии, требуется специальный аппарат, способный пропагандировать ее тезисы и отстаивать ее ортодоксальность, или – как отныне будут говорить в СССР – ее чистоту. Именно такой мощный и централизованный аппарат и был задуман.

Предложенные Сталиным партийные школы были созданы, основным учебным текстом в них стал «Краткий курс». Школы были разных уровней и образовывали как бы пирамиду, на вершине которой находилась Высшая партийная школа.

Все руководящие работники были подразделены на три категории, каждой из которых надлежало действовать на своем уровне идеологического образования; лишь на высшем уровне изучение «Краткого курса» дополнялось изучением соответствующих произведений классиков марксизма.

В аппарате Центрального Комитета были восстановлены функциональные отделы, упраздненные в 1934 г. XVII съездом, в частности отдел пропаганды и агитации и отдел кадров.

В распоряжении первого имелось большое число профессиональных пропагандистов; инструментами, которыми он должен был пользоваться, были газеты, радио, кино. Журнал «Большевик» стал главным орудием насаждения и охраны доктрины.

Почти полностью, напротив, была ликвидирована учеба в кружках, объявленных проявлением кустарщины, средством, свойственным «преимущественно нелегальному периоду», и имеющих тенденцию к превращению «в автономные и бесконтрольные организации, ведущие работу на свой риск и страх».

Всякое самостоятельное исследование было сочтено неуместным: основная задача научного работника сводилась на практике к толкованию и правильному комментированию произведений Сталина.

Ни о какой свободной дискуссии в подобных условиях не могло быть речи. Сталин провозгласил, что социализм в СССР уже построен, и возвестил о начале перехода к коммунизму, когда каждый сможет удовлетворить все свои потребности.

Обсуждение великих творений марксизма вызвало бы немало сомнений насчет правильности подобных утверждений или по крайней мере насчет серьезных недочетов сталинского социалистического общества. На исторических факультетах вузов было поэтому практически упразднено чтение курса «истории социализма», или истории социалистических идей.

Анализ любых иных теорий, пусть даже единственно с целью полемики, рассматривался как дело предосудительное. Сам Сталин несколько лет спустя сказал, что сначала надо укрепиться в вере учения, а потом изобличать ересь. Даже великолепный аппарат примечаний к третьему изданию сочинений В. И.

Ленина, по сей день весьма полезный для всякого, кто изучает советскую историю, был объявлен совокупностью «грубейших политических ошибок вредительского характера». Не допускалось больше и публичных исследований по тем или иным проблемам советского общества; исследований, которые имели такое значение в 20-е гг.

Речь в этом случае шла не о каком-то единовременно принятом решении, а скорее о процессе, постепенно развивавшемся на протяжении 30-х гг. Цензура печати все более усиливалась, так что без предварительного разрешения никакие данные, цифры больше невозможно было ни приводить в печати, ни публично оглашать.

В обоснование необходимости такой секретности приводился отнюдь не пустячный довод: нельзя снабжать внешнего врага никакой информацией, которая может оказаться полезной для него. Мало-помалу из обращения были изъяты и статистические материалы, за редким, тщательно проверенным исключением.

В результате исчезли какие бы то ни было документальные данные о внутреннем положении страны, доступные публике за пределами узких официальных кругов. Так охранялось то «морально-политическое единство народа», которое стало отныне обязательной темой любой речи.

Назад: «Краткий курс» истории ВКП(б)
Дальше: Тезисы Сталина о государствеПоказать оглавление Скрыть оглавление

Источник: http://ogrik2.ru/b/dzhuzeppe-boffa/sssr-ot-razruhi-k-mirovoj-derzhave-sovetskij-proryv/14755/ideologicheskaya-ortodoksiya/53

The Economist. Маша Гессен неправа, называя Россию тоталитарным государством

The Economist. Маша Гессен неправа, называя Россию тоталитарным государством

9/11/2017/Ортодоксия.ру/.

Разница между тоталитаризмом и авторитаризмом не количественная, а качественная.

Будущее — это история. Как тоталитаризм снова завоевал Россию» (The Future is History: How Totalitarianism Reclaimed Russia). Автор Маша Гессен.

Ханна Арендт в своей книге «Истоки тоталитаризма» предупреждает о недопустимости бездумного использования этого термина. Разница между тоталитаризмом и авторитаризмом в политической теории не количественная (тоталитаризм находится на высшей ступени лестницы зла), а качественная.

Тоталитаризм сочетает в себе систему террора, власть одной партии, централизованную плановую экономику, подчинение армии и средств массовой информации, а также всеохватывающую идеологию.

Тоталитарное государство осуществляет полный контроль над жизнью своих граждан, в то время как авторитарное требует соблюдения определенных правил и допускает ограниченную свободу, если она не бросает вызов политической власти. Если тоталитаризм мобилизует народные массы, то авторитаризм порождает пассивность.

Американская журналистка российского происхождения Маша Гессен часто цитирует Арендт, однако не прислушивается к ее предупреждению. А в своей провокационной новой книге она заявляет, что тоталитаризм снова завоевал путинскую Россию.

Она наглядно показывает, как Путин восстановил советский аппарат полицейского контроля, возродил преобладающие позиции государства в средствах массовой информации и в экономике, а также воссоздал однопартийную систему.

Террор, утверждает Гессен (менее убедительно) может понадобиться лишь для создания тоталитарного фундамента, и его могут «поддерживать институты, несущие в себе воспоминания о терроре». Она утверждает, что консервативный национализм, давший о себе знать в третий срок Путина, превратился в сильную идеологию.

Но, несмотря на мощный эмоциональный заряд книги Гессен, ее главные аргументы звучат неубедительно. Да, режим Путина зловещий и пагубный, о чем эта газета пишет уже давно. Но говоря о том, что Путин не тоталитарный, а авторитарный правитель, мы не оправдываем его методы и прегрешения, а лишь трезво оцениваем реальность.

Настойчивые заявления о тоталитаризме затмевают собой более вдумчивые наблюдения Гессен о том, как на русских продолжает влиять болезненное советское прошлое.

Будучи прекрасным рассказчиком, она повествует о четырех главных героях и о троих интеллектуальных персонажах со времен перестройки до наших дней, глядя их глазами на современную российскую историю. Такая тактика наглядно показывает, каким образом политика со временем захватывает людей, которые вначале гораздо больше думают о своей личной жизни.

Читайте также:  Армения в составе мидии и ахеменидского государства - история России

К сожалению, в состав персонажей входят почти исключительно либералы и интеллигенты из элиты. Однако Гессен умело вплетает их жизни в захватывающую, но мрачную мозаику повествования.

Сюжетная линия достигает апогея с аннексией Крыма. Этот момент она называет кристаллизацией нового российского тоталитаризма. «Крым был идеологией России, — пишет она. — Крым сплотил нацию». Хотя аннексия, а также вредный коктейль из национализма, консерватизма и православия консолидировал общество, его сплочение оказалось иллюзорным.

Многие россияне радостно аплодировали кремлевским войнам как на востоке Украины, так и в Сирии, наблюдая за ними по телевизору. Однако страдать за это великое дело они не желали. (Надо сказать, что Кремль приложил большие усилия, скрывая новости о гибели своих солдат, хотя в советскую эпоху он всячески прославлял павших героев.

) Столкнувшись с пассивностью населения, Кремль сегодня жалуется на низкую явку на выборы, которые проводятся ради галочки. Определяющими чертами российской политической жизни являются не сплочение и политизация, а апатия и аполитичность.

Да и государственный контроль не настолько тотален, как хочет показать Гессен.

Путин использует методы принуждения, запугивания и выборочного политического насилия, однако он отказывается от кровавой власти террора. Государство оказывает огромное влияние на экономику, однако люди обладают значительными свободами. Они могут потреблять, зарабатывать деньги и путешествовать, что было немыслимо при Сталине, Гитлере и Мао.

Да, гражданское общество сегодня оказалось в трудном положении, но оно по-прежнему может бороться с радикальными православными активистами. (Протесты в обществе помогли остановить попытки передать санкт-петербургский Исаакиевский собор в собственность церкви.)

 Альтернативные источники информации можно найти в интернете. Государственный контроль не дошел до того уровня, когда оппозиция становится немыслимой. Об этом свидетельствуют многотысячные митинги, которые проводит борец с коррупцией Алексей Навальный, и на которые приходит в основном молодежь.

Навальный часто подвергается арестам, его брата посадили в сибирскую тюрьму, а сам он едва не потерял зрение, когда на него плеснули кислотой. Тем не менее, даже он признает, что «несмотря на ограничения политических и гражданских свобод, последние 25 лет были самыми свободными в истории России».

Важно находить разницу между различными типами режимов. Термины имеют большое значение, с чем Гессен соглашается в других своих работах. Если неудачно использовать термины, они теряют свое значение. Кроме того, они формируют восприятие. Гессен, чьи работы читают многие, в эпоху Дональда Трампа стала авторитетным специалистом по России.

Ее книгу тепло приветствовали в Америке, поскольку американцы хотят побольше узнать о стране Путина и склонны видеть в ней реинкарнацию империи зла. Сегодня, когда американское общество и политики пытаются разобраться в угрозах, исходящих из России, им необходимо видеть более полную картину, чем та, которую в своей книге предлагает Гессен.

Источник: https://ortodoksiya.ru/index.php/v-mire/65-inosmi/568-the-economst-masha-gessen-neprava-nazyvaya-rossiyu-totalitarnym-gosudarstvom-2

Исторические исследования в России — III

Исторические исследования в России – III. Пятнадцать лет спустя / Под редакцией Г.А. Бордюгова. – М.: АИРО-XXI, 2011. – 584 с.

SBN 978-5-91022-176-9.

В 3-м томе проекта внимание авторов сосредоточено на особенностях историографического процесса 2003–2011 гг., заявлении властью новой идеологии и её влиянии на условия и проблемы изучения прошлого.

Авторы учитывают, что современное историознание не принадлежит только профессиональным историкам, а возникает в Интернете, его поисковых системах и форумах.

Книга предназначается специалистам, а также магистрам и аспирантам.

ЧИТАТЬ В БИБЛИОТЕКЕ АИРО

СОДЕРЖАНИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕПЕРЕД НОВЫМ-СТАРЫМ ВЫБОРОМ

Геннадий Бордюгов

I. УСЛОВИЯ И СРЕДА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА И ПОЛИТИКА ПАМЯТИВасилий Молодяков«Историческая политика» и «политика памяти»: определение и разграничение понятий ? Историческая политика: историки не нужны? ? Историографическая ортодоксия: апология «твердой власти» ? Юбилеи: Сталин возвращается ? Против «фальсификаторов истории»: недостаточно забытое старое ? Государственная десталинизация? ? С новым 1975-м годом, товарищи!КУРС НА «ПОЗИТИВНУЮ ИДЕНТИЧНОСТЬ». О НОВЕЙШЕЙ УЧЕБНОЙ ЛИТЕРАТУРЕ ПО ИСТОРИИТатьяна ФилипповаУчебник истории как исследовательская проблема ? Драмы истории – драмы историков ? Стандарты или эталоны? На пути к положительному сценариюКНИЖНЫЕ ИЗДАНИЯ ПО ИСТОРИИ И СТРУКТУРЫ ЧТЕНИЯАндрей МакаровСмена парадигм чтения и модели книгоиздания ? Книги по истории в российском книжном пространстве ? «Малое пространство»: академическая среда ? «Широкое пространство»: образованные слои, активная часть ? Преподаватели и ученики ? «Массовая аудитория»ИСТОРИЯ В КИНО И НА ТЕЛЕВИДЕНИИБорис Соколов

Иван Грозный – авторитарный тиран или безумец? ? Литература и история на экране: классика против революции ? Красные против белых: старые и новые стереотипы ? Был ли заговор Тухачевского? ? Польша – «главный провокатор» Второй мировой войны ? Великая Отечественная: идеологическая борьба на экране ? От войны к миру: стабильность как высшая ценность ? История как телешоу

II. СТАРО-НОВАЯ КОНЪЮНКТУРА

ФЕНОМЕН ВЛАСТИ: НОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ И ПОДХОДЫОльга ГолечковаМеханизмы функционирования политических систем ? Морфология власти и историческая динамика ? Презентации и легитимация власти ? Новые фокусировки кратологической оптики ? Носители власти ? Другие субъекты пространства власти ? В тени столыпинианы, или Как не надо политизировать историю ? Двадцатилетие 1991 года: что отмечаем? ? Бархатно-цветные транзиты: революция как технология власти ? Историческая кратология: промежуточные итоги и возможные горизонтыЛЕНИН И ЛЕНИНИЗМ: БЕЗ ПРЕДВЗЯТОСТИЕлена Котеленец«Назад к Ленину» ? «Неизвестный Ленин» ? Анафема или осмысление? ? Зарубежная «лениниана»СТАЛИН И СТАЛИНИЗМ: «ХОЖДЕНИЕ ПО МУКАМ»Екатерина СуровцеваТрудности оценки личности Сталина ? Издательские проекты ? Важнейшие аспекты изучения личности Сталина и феномена сталинизма ? Начало политической карьеры Сталина ? Репрессии и роль в них Сталина ? Партийная номенклатура ? Сталин как личность. Политическая биография Сталина. Личная жизнь Сталина ? Сталин как ритор ? Сталин и религия ? Быт сталинской эпохи ? Сталин и Великая Отечественная Война ? Сталин и искусство ? Сталин и литература ? Сталин и архитектура ? Сталин и культура его времени ? Культ Сталина ? Смерть Сталина ? Сталиниана ? Память о сталинизме ? Интернет-ресурсы о Сталине ? Причины популярности Сталина в современном обществеПЕРВАЯ МИРОВАЯ: ВЕЛИКАЯ ЗАБЫТАЯ ВОЙНАИрина Белова, Игорь ГребенкинПространство проблем: Мир и Война… ? …Война и «Мiръ» ? От тематического многообразия к обобщениям ? Подходы и методы: поиски и находкиГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА: НОВЫЙ ВЗГЛЯДАнтон ПосадскийВарианты восприятия войны ? Новые тенденции и подходы ? Проекты, структуры и региональные аспекты изученияЭПОХА РЕПРЕССИЙ: СУБЪЕКТЫ И ОБЪЕКТЫАлексей ТепляковПубликаторский бум: перлы и плевелы ? Новые аспекты изучения советских репрессий ? Органы госбезопасности глазами гражданских историков ? Ведомственные особенности изучения проблемыПРЕДЫСТОРИЯ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫМихаил МельтюховПолитический кризис 1939 г. ? Отношения СССР с великими державами Запада ? Политика советского руководства в Восточной Европе ? Военные аспекты подготовки Советского Союза к войнеНОВЫЕ РАКУРСЫ И ПРОБЛЕМЫ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫБорис СоколовОсновные направления современной российской историографии Второй мировой войны ? События 1939–1941 годов ? Размер советских военных потерь ? Роль Сталина, народа, отдельных советских полководцев и советского народа в достижении победы в войне ? Проблема коллаборационизма и партизанского движения ? Роль ленд-лиза и вооруженных сил западных союзников в достижении Победы ? Уровень советского военного искусства в Великой Отечественной войне ? Преступления Красной Армии в Европе в 1944–1945 годах ? Историческая память о Второй мировой войне и конфликты исторической памяти на постсоветском пространстве ? Причины советской победы в войне«ХОЛОДНАЯ ВОЙНА»: РОССИЙСКИЕ И АМЕРИКАНСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯПётр ЧерёмушкинАмериканские авторы о «холодной войне» по-русски и по-английски ? Мэтлок против течения ? Российские историки об истоках и происхождении «холодной войны» ? Противостояние разведок СССР и США ? Берлин-1961 – самое опасное место на земле ? Апогей «холодной войны» ? Секретные каналы и перипетии разрядки ? Военная операция СССР в Афганистане ? И все-таки Польша ? Роль советского ВПК в «холодной войне» и истощении ресурсов СССР ? Ближний Восток: на сцене и за кулисами ? Африка грёз и действительностиРУССКИЙ МИР И РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕАлексей АнтошинОрганизация, источниковая база, историографические разработки ? Основные проблемы эмиграции из Российской империи ? «Первая волна» послереволюционной эмиграции ? Российские эмигранты и Вторая мировая война ? «Вторая волна» эмиграции из СССР и состояние российской диаспоры в середине 1940-х – 1960-е гг. ? «Третья» волна эмиграции из Советского Союза и современная российская диаспора

III. МЕТОДЫ И МОДЕЛИ ПОЗНАНИЯ

ИМПЕРСКАЯ ИСТОРИЯ.

НОВЫЕ ПОДХОДЫ К МЕТОДОЛОГИИ ИЗУЧЕНИЯСветлана ЛурьеМетодология «имперской ситуации» и «имперских историй» ? От имперской ситуации к контекстообразующему и когнитивному повороту ? Примеры имперских ситуаций ? Проблема концептуального определения «империи» и «национального государства» ? Методологические проблемы типологизации империйВОЕННАЯ ИСТОРИЯ: НАПРАВЛЕНИЯ ПОИСКА, МЕТОДЫ, ПРОБЛЕМЫПетр Акульшин, Игорь ГребенкинВ поисках метода и источников ? Профессионалы и любители ? Темы и проблемыМИР ВЕРЫ И МИР ИСТОРИИ: «ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ ВСЕЛЕННЫЕ» ИЛИ «СТАЛКИВАЮЩИЕСЯ МИРЫ»?Сергей АнтоненкоИнституциализация историко-конфессионального дискурса: обретения и проблемы ? Два президентства, два патриаршества. Новый «язык смыслов» как императивное требование эпохи ? Актуализация «византийского дискурса» ? «Священство и царство»: в поисках утраченной симфонии? ? Образовательный аспект: ОПК/ОРКСЭУСТНАЯ ИСТОРИЯ: ОТ ВСЕОБЩЕГО УВЛЕЧЕНИЯ И КРИТИКИ К ПРОФЕССИОНАЛИЗАЦИИИрина РеброваВозможности устной истории как метода анализа памяти прошлом ? Тематическая палитра устно-исторических исследований в современной РоссииВИЗУАЛЬНАЯ ИСТОРИЯЕкатерина ЩербаковаПредварительный просмотр ? Точки зрения ? Светопись. Но не фото ? Город как «визуальная среда обитания» ? Желаемая реальность ? Образ мира ? Кривое зеркало ? Не глазом единымСОЦИАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ: ФЕНОМЕН «СОВЕТСКОГО»Владимир Сомов«Черты советского человека» ? В поисках методологии ? Мы родом из детства ? Назад в будущее?ДИКТАТУРА ЮБИЛЕЕВ: МЕМОРИАЛЬНЫЙ БУМ КАК ПРИЗРАК ИНОЙ ПОВСЕДНЕВНОСТИАндрей Кузнецов, Артём МасловК постановке проблемы ? Память о Смуте и юбилеи событий начала XVII столетия: размышления о судьбах «одного» «главного» «праздника» в начале десятилетия коммемораций ? А судьи кто? Историки на страже юбилеев

ПОСЛЕСЛОВИЕСНОВА О ВЫБОРЕ, НО О ДРУГОМ

Дмитрий Андреев

Источник: http://www.airo-xxi.ru/istissled/1360—iii

Ссылка на основную публикацию